«Да Гришаевой давно пора театр дать!»
— Нонна, вы почти 11 лет у руля столичного театра РОСТА (в недавнем прошлом — областной ТЮЗ). Пришли туда художественным руководителем, будучи артисткой востребованной и, пожалуй, с самым высоким гонораром. Но вы решили бросить все на карту, взяли на себя ответственность за чужие судьбы — артистов, театра со скромным областным бюджетом. Что подвигло вас на такое решение?
— Вы же понимаете, что театр — это не про деньги, и что зарабатываем мы в других местах. Театр — это для души и для детей. Когда поступило предложение прийти в тогда еще областной ТЮЗ, для меня это стало логическим завершением того, что я много лет делала в одесском ТЮЗе. А там у меня был проект «Варшавская мелодия», и каждый месяц я приезжала и бесплатно играла в этом спектакле, а все деньги шли на развитие театра. Тут, как говорится, если отдаешь, то Господь тебе возвращает. Мне вернулось. И потом, я не сразу приняла это решение, взяла время подумать, и только когда поняла, от чего смогу отказаться в личной карьере, согласилась.
— От чего вы отказались в личной карьере?
— На тот момент — от телевидения и кино.
— Подумали, что, отказываясь от съемок, теряете в деньгах?
— Да, но уже тогда была нормальная подушка безопасности, я могла это себе позволить.
— Вам предложили детский театр, да еще областного подчинения, и не в центре, а в «Царицыно». Не было желания сказать: «Ну, вообще-то я серьезная артистка, может, все-таки взрослый театр?..»
— У меня даже не возникал такой вопрос. Я же с детства на сцене, мой первый спектакль был «Питер Пэн и Венди», и на сцене Одесской оперетты я летала, поэтому чувствую, что нужно именно детям, и знаю, как это нужно делать. Так что для меня это абсолютно логичное решение. Конечно, были страх и удивление. Я, скажем, не понимала, как может быть театр напротив входа в необыкновенной красоты усадьбу «Царицыно», но без большой надписи, что это театр.
— А туда вообще ходили?
— «Ну, такое…» — как говорят у нас в Одессе. И первое, что я сделала, — конечно, название, чтобы люди, приходя в «Царицыно», хотя бы видели: «Да тут театр! У-у-у, детский!» Первой постановкой стал мюзикл «Мэри Поппинс». Его сделал Михаил Михайлович Борисов, который, кстати, в какой-то программе, где мы с ним до этого снимались, говорил: «Да Гришаевой давно пора театр дать!» И я позвонила ему: «Вот вы мне напророчили, давайте теперь помогайте». Максим Исаакович Дунаевский благородно подарил мне права на музыку. Сама же я сыграла Мэри Поппинс. И тогда сказала артистам: «Вот вам моя рука, полетели вместе». И мы летим…
Теперь успех не только у тех спектаклей, где играет артистка-худрук, или, как я себя называю, «играющий тренер», но, например, у таких музыкальных спектаклей в постановке Александра Нестерова, как «Ревизор», «Иван Царевич и Серый Волк», — там я не работаю артисткой.
— Ваше самое ужасное воспоминание за годы руководства театром?
— Это, конечно, пожар. В тот момент, когда раздался звонок мне на телефон и сообщили, что горит театр, я стояла на сцене Театра Вахтангова и готовилась к спектаклю «Люся. Признание в любви». Шел обычный прогон. Я сейчас об этом говорю, а у меня все опускается: такие моменты не хочется никогда больше пережить. Через 4 минуты приехали пожарные, и началось тушение. Но для меня было самым главным, чтобы все вышли и никто не пострадал. Сгорело все: Малая сцена, все декорации, практически все костюмы, все, что было внизу, весь подвал — буфет, студия звукописи, все музыкальные инструменты — потери колоссальные. До сих пор у нас не хватает средств на то, чтобы восстановиться.
— А вам выходить к зрителям, петь, смеяться и плакать… В час Х открывается то, о чем человек не подозревает в себе. Что происходило с вами в этот момент?
— Я понимала, что нужно было собраться и отыграть спектакль. Тут происходит собранность, концентрация, ты быстрее соображаешь что делать.
— Можете писать в биографии, что вы, как Москва 1812 года, пережили пожар…
— Я предпочла бы быть птицей Феникс в такой ситуации. Уже хочется возродиться, и чтобы наша Малая сцена наконец-то начала функционировать. Очень не хватает нам ее.
«Глядя на вас, хочется сказать: меняю хорошие воспоминания на новые ощущения»
— В вашей родословной со стороны матери все располагало к музыкальному театру: прадед, прабабушка — оперные певцы… А по отцовской линии что досталось?
— Про отца неизвестно, потому что его родители — мои бабушка и дедушка — познакомились в детдоме. И именно эту линию мы не смогли раскопать. Да, собственно, и по материнской линии мы тоже ничего не знали. Мы не знали, например, что мамина девичья фамилия Казанская, — все открылось только 15 лет назад, когда Первый канал сделал проект «Моя родословная». Они повезли нас с мамой в Казань, где узнали невероятную историю о моем прапрадеде, который первым там перевел Коран. И бабушкина ветвь — князей Точинских, а дедушкиной мамы — греческая, фамилия Хартуляри. Оказалось, что у меня такие корни, что мы с мамой немножко были в шоке. А по папиной линии, к сожалению, уперлись в детдом.
— Вы одесситка, Нонна, а это значит?..
— Лучше всех на этот вопрос ответил когда-то Михаил Михайлович Жванецкий в своем рассказе, посвященном Леониду Осиповичу Утесову. Он в этом рассказе очень точно говорит, что нет никакого особенного одесского юмора. «Есть юмор, вызывающий смех, а есть юмор, вызывающий улыбку сострадания. Есть человек, который пишет и созревает как помидор. А есть, который дозревает в ящике, такой весь искусственный, и пишет, и поет про «синтетику». А писать, простите, как и писать, надо, когда уже не можешь». Понимаете? Лучше не скажешь. Одесситы — они же порой не понимают, что шутят: они шутят как дышат.
— Вы были знакомы с Михал Михалычем в Одессе? Вы могли разминуться во времени, все-таки разница в возрасте…
— Конечно, просто родители моих друзей из «Квартета И» — Леши Бараца и Славы Хаита — дружили с Михал Михалычем близко. В Одессе мы с ребятами не были знакомы, но, будучи начинающей артисткой Театра Вахтангова, я подружилась с ними в поезде Москва—Одесса, а они познакомили меня с Михал Михалычем.
Никогда не забуду, как пришла к Славе на дачу, которую он снимал на каникулах. Слава что-то играл на гитаре, я пела, на мне было что-то такое надето интересное… Михал Михалыч так сидел-сидел, смотрел и вдруг говорит: «Нонночка, глядя на вас, хочется сказать: меняю хорошие воспоминания на новые ощущения». Я поняла, что запомню это на всю жизнь. Недавно Наташа Жванецкая издала книгу его цитат — я открываю, читаю и вижу эту фразу. И я не тешу себя мыслью, что он придумал ее, глядя на меня. Но мне приятно уже то, что он произнес эту фразу, пусть заранее придуманную, но все-таки глядя на меня.
«Тетя, а вы петь будете?»
— Думали ли мы, что доживем до такого момента, что не сможем поехать в этот прекрасный город у Черного моря? Еще одна яркая страница в вашей биографии — Людмила Гурченко, которая ваш кумир. Но очень редко, когда любовь к кумиру имеет результат. А вы сделали спектакль «Люся. Признание в любви». Как родилась такая идея?
— Мне позвонил Сергей Сенин, муж Людмилы Марковны, и пригласил на эту роль — бесконечно благодарна ему за это. Я с детства читала ее книги. Помнила фразу, которую ей папа говорил, — что актриса должна выделиться: «Все стоят молчат, ждуть, а ты выделись». И я, помня эту фразу, учась в театрально-хоровой студии в Одессе, где было 400 детей, сумела выделиться и получила главную роль.
— Как вам это удалось?
— А я просто выучила главную роль наизусть, и когда заболела девочка, репетировавшая ее, то нас спросили: «Кто-нибудь знает?» Я сказала: «Я знаю». Сыграла, и это был мой звездный час.
— Актерская профессия значит всегда быть готовой?
— Да. Я же смотрела все ее фильмы, и мне всегда казалось, что уж если быть актрисой, то только такой, как она. Которая может все и может быть разной: фееричной, музыкальной, танцующей, поющей, как в «Небесных ласточках» и в «Соломенной шляпке». И в то же время — невероятно драматической, как в фильмах «Пять вечеров» и «Двадцать дней без войны». Вот такой диапазон должен быть у артистки. И я всегда к этому стремилась.
— Как так случилось, что, будучи современницей Гурченко (а мы ее современники), вы с ней ни разу не пересеклись?
— Ой, вы сейчас как моя мама. Она мне говорит: «А почему ты в спектакле говоришь, что ты с ней не пересекалась? Разве ты не помнишь?» — «Мама, стоп, с этого момента поподробней», — говорю я. Мама тоже была ее поклонницей. «Она приехала, она снималась в «Гаврилове» («Любимая женщина механика Гаврилова». — М.Р.). Потом ее встреча со зрителями в кинотеатре «Фрунзе» у нас, на Карла Маркса. И мы с тобой пошли, ну как ты не помнишь?» Я говорю: «Мама, сколько мне было лет?» — «Ну как? Пять». — «Так, мам, и что было?» — «Тебе поставили табуреточку. Ты сидишь,
